Прошлое под арестом

Ян Рачинский

Пора избавиться от иллюзий - смены строя в России не произошло. То, что призошло -не создание нового государственного организма, а так - линька, смена вывески.

Самое яркое, пожалуй, свидетельство продолжения советской власти - ситуация с архивами. Казалось бы, если власть сменилась (энтузиасты даже утверждают, что произошла революция!), если новая власть осуждает (а на словах это так) преступления старого строя, то первейшая задача - расследовать эти преступления. Речь не идет обязательно о судебном расследовании. Вполне достаточно эти преступления документировать, предоставить возможность исследовать документы прежнего режима - то есть открыть архивы.

Закрытость архивов (естественно, мотивируемая общественным благом) - одна из характерных примет тоталитарного строя. Эту закрытость Россия благополучно унаследовала от СССР в почти полном объеме.

Конечно, у каждой власти в каждой стране есть свои секреты, свой "скелет в шкафу" (по английской пословице). Но скажите на милость, зачем хранить в своем шкафу скелеты, спрятанные там предыдущими шкафовладельцами? Хочется быть наследниками старых преступлений?

В 1991 году у многих (в том числе и у исследователей-архивистов) был период эйфории. Вышел указ Ельцина о передаче на госхранение и рассекречивании всех документов, связанных с политическими репрессиями, появился закон об архивах, четко прописавший сроки секретности - словом, было ощущение, что рухнули основы системы, существо которой блестяще выражено И. Бродским: "Если не секретно, значит, недействительно".

Не тут-то было. Известное изречение гласит, что суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения. К сожалению, необязательность распространяется не только (и не столько) на плохие законы.

Прошедшие годы (борьбы за исполнение принятых актов об архивах) позволяют сформулировать некоторые выводы. Но прежде выводов - несколько слов о сегодняшней ситуации.

Нельзя сказать, чтобы изменений не произошло вовсе. Целый ряд важнейших источников, прежде всего (и преимущественно) партийного происхождения, действительно введен (в той или иной степени) в научный оборот.

Ситуация с партийными документами довольно благополучная по двум причинам. Во-первых, почти всюду обошлось без перехода документов из рук в руки; почти везде партийные архивы были просто переподчинены и переименованы. Это обеспечило сохранность фондов. Во-вторых, партийные архивы строились - не во всем, но во многом - по тем же правилам, что и госархивы; дополнительной обработки дел не требовалось.

Отдельный вопрос о рассекречивании - но это ниже.

Совсем иначе дело обстоит с ведомственными архивами - прежде всего ФСБ и МВД.

Одна из задач, которыми постоянно занимается "Мемориал", - увековечение памяти жертв политических репрессий. Вполне очевидно, что без работы с архивами, с архивно-следственными делами прежде всего, эту задачу решить невозможно. Несмотря на упомянутый указ, в подавляющем большинстве регионов России архивно-следственные дела хранятся по-прежнему в архивах ФСБ. (Отметим попутно, что кроме архивно-следственных дел и дел фильтрационной проверки никакие иные документы из ФСБ на госхранение не передавались вовсе.)

В некоторых регионах, похоже, управления ФСБ на указ просто не обратили внимания. В ряде регионов передача дел оказалась невозможной из-за отсутствия площадей и штатных единиц в госархивах. Наконец, в некоторых регионах передача дел остановилась, едва начавшись; и даже поговаривают, что было какое-то негласное распоряжение (чуть ли не самого Президента) о прекращении передачи дел. И лишь в немногих регионах (по моим подсчетам, не более чем в десяти) дела реабилитированных переданы в государственные архивы. В результате в большинстве регионов вопросы увековечения памяти жертв репрессий и подготовки Книг памяти всецело зависят от благосклонности местного УФСБ и - при наличии оной - от компетентности сотрудников, которых отрядят готовить биографические справки. Проверить же эти справки реально невозможно, поскольку в архивы ФСБ исследователю попасть, мягко говоря, непросто.

Но это лишь часть проблемы. Предположим даже, что дела передаются на госхранение. Прежде всего, возникает проблема обработки этого фонда, поскольку из ФСБ не передаются ни описи фонда (которых, как правило, не существует), ни даже картотеки.

Следующий во-прос - сохранность документов. Дело в том, что при передаче на госхранение часть материалов из архивно-следственных дел изымается! Мало того, что спецслужбы уничтожили человека, теперь их преемники решают, что делать с теми немногими документами, которые от человека остались.

Процесс этот на сегодняшний день невозможно контролировать; и невозможно даже понять, существует ли какой-то регламент этих изъятий или здесь царит полный произвол.

Пример абсолютно бессмысленных изъятий я обнаружил в деле своего деда, расстрелянного в 1938 году. Когда я просматривал дело в начале 90-х годов, там в конце был подшит запрос о местонахождении "бывшего эсера З. Г. Рачинского", направленный с Дальнего Востока в 1955 году, и ответ, сводившийся более или менее к тому, что "можно уже не искать". Сейчас дело передано в ГАРФ, и ни запроса, ни ответа там нет.

Для подавляющего большинства дел невозможно установить, что, почему и сколько в них изъято; но даже если и удастся установить факт изъятия - невозможно привлечь к ответственности за такой вандализм.

Отмечу, что более цивилизованные сотрудники архивов ФСБ все же не изымают, а "закрывают" (упаковывают в конверты и зашивают) листы с информацией, не подлежащей, по их мнению, публикации.

Есть примеры других изъятий - не скажу, что осмысленных, но вполне сознательных. Речь о доносах и сообщениях "сексотов".

Многие люди с разной степенью искренности говорят, что эти изъятия законны, поскольку есть соответствующая оговорка в законе, запрещающая раскрывать имена информаторов. Здесь есть по крайней мере повод для сомнений, и дело не в "обратной силе" закона (хотя в эпоху террора доносчик был героем - взять хотя бы несчастного Павлика Морозова). Существеннее другое. Фактически во многих случаях и доносы, и сообщения стукачей были уголовными преступлениями - заведомо ложными обвинениями, повлекшими особо тяжкие последствия. Уничтожая такие документы, нынешние сотрудники ФСБ защищают действительных преступников и - с правовой точки зрения - сами становятся преступниками.

Отдельного обсуждения заслуживает тема доступа к архивно-следственным делам. Доводы, изобретаемые для ограничения доступа сотрудниками ФСБ, а нередко, к сожалению, и сотрудниками госархивов, разнообразны, но неубедительны.

Наиболее часто повторяемый довод - интересы потомков следователей и стукачей. Дескать, узнав имя следователя или доносчика, потомки жертв начнут мстить потомкам палачей. Или просто опубликуют имена доносчиков, а это травмирует их внуков.

Все это лукавство. Самые отпетые верховные палачи - Молотов, Ворошилов, Каганович - о которых давным-давно было известно, что они палачи, - благополучно дожили до старости, и на потомков ни их, ни Берии с Ежовым никто не покушался. (Кажется в 1960-х годах Кагановича - или Молотова, - когда тот шел с бидончиком в магазин, узнал какой-то пострадавший пьянчуга и врезал - менты, впрочем, отпустили обоих, только с интервалом в 15 минут.)

И почему это мы должны скрывать доносчиков, которые - по доброй воле или со страху, но находясь на свободе - возводили напраслину на своих знакомых, когда информация о показаниях, выбитых пыткой, оказывается открытой и зачастую публикуется (порой с недоброжелательным комментарием)?

Написал и задумался - а стоит ли? Ведь достанет ума у ФСБ, скажут, правильно, надо и протоколы допросов закрыть, тоже травмирует разных потомков… Наша тайная полиция очень любит о морали рассуждать: со времен графа Бенкендорфа, которому император Николай Палыч вручил символический платочек - утирать слезы вдов и сирот. И чем гаже и лживее была тайная полиция, тем усерднее этим платочком прикрывалась.

Впрочем, в последнее время к рассуждениям о морали сотрудники ФСБ прибегают реже (быть может, понимая, что из их уст это звучит неубедительно), чаще ссылаются на якобы присутствующую в делах "личную тайну". С подачи ФСБ этот же довод иной раз приводится и в тех архивах, куда переданы архивно-следственные дела.

Конечно, грех законодателя: введя термин "личная тайна", не дать ему никакого внятного определения. Но все-таки законодатель не передал ни сотрудникам ФСБ, ни архивному ведомству право толкования закона - даже в части термина "личная тайна".

Однако Росархив на инструктивном уровне приравнял любые типы персональных досье к документам, содержащим "личную тайну", что является преступлением против истории и здравого смысла. Эта правовая бессмыслица легко может быть оспорена в суде, но никто ведь не идет в этот суд…

Нынешняя ситуация грубейшим образом нарушает одно из основополагающих прав - право на информацию. Исследователь не только не получает информацию, но даже не знает, какого она рода, и не может толком бороться с противоправными действиями.

Между тем цивилизованное решение вопроса совершенно несложно. Нарушением закона является не то, что я знаю чьи-то личные тайны. Нарушением будет лишь предание этих тайн гласности. В этом случае и наступает ответственность того, кто разгласил эти тайны. Все вопросы тогда могут совершенно спокойно решаться в суде, который хоть и медленно, но все-таки обретает независимость.

Я знаю пару примеров такого подхода: исследователь подписывает бумажку об ответственности за нарушение "личной тайны" и работает без чиновничьих рогаток. К сожалению, это редкое исключение, в большинстве же случаев все происходит в духе нынешних свобод: "без предварительной цензуры, но с предварительным арестом". Собственно, если логику ФСБ и Росархива чуть-чуть продолжить, то надо немедленно запретить продажу сахара из-за угрозы самогоноварения. Можно далеко уехать с такой "профилактикой правонарушений".

Пока же все эти надуманные ограничения доступа приводят к тому, что работать с делами и готовить книги памяти

становится чем дальше, тем сложнее; а о полномасштабных серьезных исследованиях истории и механизмов репрессий остается только мечтать.

Отдельно пара слов о "рассекречивании". Как говорится, "со времен Суворова все в России делается через Альпы". Законом о государственной тайне установлен максимальный срок секретности в 30 лет. По некоторым темам, перечисленным в указах Президента, этот срок увеличен до 50 лет; а максимальный срок ограничения доступа (не засекречивания!), 75 лет, - предусмотрен архивным законодательством как раз по делам, содержащим "личную тайну".

Впрочем, и это еще не предел. Оказывается, самое святое, самое сокровенное, что есть в нашем Отечестве - это сведения об агентах КГБ, СВР, МВД. Для них срока вообще нет! Это - по закону! - вечная тайна!!!

Но бог с ними, оставим правительству его стукачей, вернемся к теме нашего рассмотрения. Информация о стукачах концентрировалась в оперативных разработках, нас же они интересуют далеко не в первую очередь. Для увековечения памяти жертв, для изучения механизмов репрессий куда важнее архивно-следственные дела и приказы НКВД и его подразделений.

Попадаются наивные люди, считающие, что дела 1922, например, года они в любом архиве получат без всяких сложностей. Ха-ха, скажет более опытный человек, еще 75 лет пройдет, пока это дело пройдет через комиссию по рассекречиванию. Этот чисто российский феномен трудно объяснить даже соотечественнику, что уж об иностранцах. Чтобы ЗАКОН, принятый Государственной Думой по всем правилам и регламентам (!), начал действовать в отношении одной конкретной бумажки (!!), для которой он вроде бы по тексту, смыслу и духу закона и так действует (!!!), должна собраться и принять решение специальная комиссия (!!!!). Тут уж действительно нет слов, одни выражения…

Можно допустить, что какие-то случаи требуют исключений - казалось бы, это и должно быть предметом для рассмотрения комиссии. Так, мол, и так, начался новый год, надо рассекречивать дела 1973 года; все мы передали в открытое хранение, а относительно данных документов необходимо специальное рассмотрение (как при реабилитации - если сотрудник прокуратуры считает, что данный человек реабилитации не подлежит, то пишет мотивированное заключение и направляет в суд, и только суд может принять решение об отказе в реабилитации). На деле ситуация обратная. Увы, как и при прежней власти, стремление к засекречиванию доходит до полного идиотизма.

Это и наводит на мысли о том, что власть, в сущности, та же самая. Чужие секреты так ревностно не берегут…

* * *

Закончу тем, с чего собирался начать.

Разбирая завалы бумаг, накопившихся за последний год, я наткнулся на сообщение из Мексики:

20.06.2002 Мексика открыла архив политических репрессий для свободного доступа

Президент Мексики Винсенте Фокс (Vicente Fox) во вторник торжественно объявил открытыми для свободного доступа около 80 миллионов ранее засекреченных документов, в которых содержится информация о политических репрессиях за период с 40-х и до конца 80-х годов. Это произошло через неделю после того, как он подписал закон о свободе информации, согласно которому государственные учреждения обязаны предоставлять копии незасекреченных документов в течение 20 дней по запросу любого гражданина страны. Церемония проходила в старой мексиканской тюрьме Lecumberri, которую называли "Черный дворец". В этой тюрьме содержались политические заключенные. Теперь там находится Национальный архив. "Документы политической полиции больше никогда не будут скрыты, и доступ к свидетельствам о нашем страшном прошлом не будет запрещен", - заявил министр внутренних дел Сантьяго Крил (Santiago Creel). В архиве содержатся документы, выпущенные с 1940 по 1984 год министерством юстиции, обороны, Национальным институтом миграции (National Migration Institute) и несколькими другими учреждениями, некоторые из которых уже не существуют. В документах содержится информация о трех миллионах человек.

Все, оказывается, разрешимо. И можно без всяких специальных комиссий открыть доступ к документам, гораздо более "свежим", чем те, из-за которых идут баталии в нашем Отечестве; и не бояться при этом мести (хотя вряд ли мексиканцы более флегматичны, чем жители нашей средней полосы).

Остается лишь завидовать и надеяться, что когда-нибудь и Россия станет не менее цивилизованной страной.

Во всяком случае, стать цивилизованной страной невозможно, не зная собственного прошлого, не имея возможности изучать его в полном объеме, без цензуры спецслужб и пропагандистского глянца. Только взятое во всей трагической противоречивости, прошлое дает возможность судить о причинах и последствиях, позволяет строить будущее с учетом реального опыта.

Урезанная картина прошлого - благодатная почва для разного рода махинаций и подтасовок, для новых попыток социальных экспериментов.

Интересы стабильности государства требуют открытия архивов, уделения особого внимания историческим исследованиям и широкого обсуждения проблем прошлого.

Есть ли такое понимание у нынешних властных структур - бог весть. На всякий случай пошлю эту статью Президенту. А копию - в спортлото.



 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru