В стороне от дороги жизни


Расстреливают щедро и жестоко.
Дон Аминадо, 1920 г.


Туманное утро 5 сентября.

Еще нет городской сутолоки, еще утренняя роса лежит на травах и где-то вдали звенит городской трамвай. Обычные будни. Спроси любого прохожего, чем памятен этот день в истории Отечества, вряд ли кто ответит. Разве только члены общества "Мемориал". Без показухи и шумихи собрались они утром на Троицкой площади у Соловецкого камня – памятника жертвам политических репрессий. Всего-то человек двадцать. Зажгли поминальные свечи, возложили цветы и тихо, без митингового шума, отметили страшную дату истории государства Российского – 85-ю годовщину постановления Совнаркома о красном терроре.

Многие десятилетия правду о красном терроре знали лишь палачи и жертвы их – те, кто чудом выжил, спасся, дети и родственники попавших в мясорубку ЧК, да редкие свидетели, оставившие нам свои воспоминания. Еще больше нас, россиян, знали о тех кровавых буднях историки, в основном зарубежные. Сегодня в обычном школьном учебнике можно прочесть, что террор начался, конечно, не с принятия постановления о красном терроре, а много раньше. И школьникам цитируют дословно слова вождя пролетариата, сказанные им еще 26 июня 1918 года: "Надо поощрять энергию и массовидность террора". Дай Бог, чтобы хоть малая доля сегодняшних школьников поняла и проникла в суть скупых строк, вошедших в учебник истории.

В это памятное утро у Соловецкого камня не было никаких митингов – просто выходили вперед люди, становились спиной к памятнику и говорили – тихо, сдержанно, спокойно. Среди членов общества "Мемориал" нет площадных ораторов, в нем люди, сами пережившие лагеря и годы репрессий. Но в утренней тишине четко звучали слова пришедших – Юлия Рыбакова, Вячеслава Долинина, Ирины Флиге, Леонида Лемберика, Александра Штамма – всех тех, кто давно известен не только петербуржцам, но и всей стране своей правозащитной и историко-просветительской деятельностью. И получился просто разговор. Разговор о прошлом и настоящем, о памяти и о попытках снова перекрасить в нежно-розовый цвет кровавые страницы истории, о правде и лжи прежней и нынешней власти. А в самом конце вышла вперед никому не известная старушка, перекрестилась троекратно и, заметно волнуясь, прочитала наизусть большое стихотворение – свое ли, чужое, кто знает? – о погибшем отце, расстрелянном в первые годы террора. И потом, уже в автобусе, когда от Соловецкого камня ехали в урочище Кондратьевский лес, эта старушка снова заговорила – о любви к ближнему, о том, что в этом страшном мире души спасает любовь.

В Кондратьевский лес приехали не случайно – это место массовых расстрелов 1918–1921 гг. Еще до официального объявления террора, 3 сентября, в Петрограде было расстреляно 512 заложников и подозрительных советской власти лиц – ответ коммунистов на убийство Урицкого. В Кронштадте была затоплена баржа с 400 заключенными. За весь сентябрь 1918 года расстреляли 2600 человек. В сентябре вакханалия расстрелов только началась. Далее точных цифр никто не знает. Информация об этом до сих пор засекречена и даже теперь, когда сам президент страны называет Россию демократической, ФСБ отказывается рассекречивать те страшные архивы первых шагов советской власти. Зарубежные историки Конквест и Лаггетт приводят цифру в 140 тысяч жертв ВЧК за 1917–1922 гг., однако и она, по их словам, остается "очень сомнительной".

Но и сейчас, без архивных данных, можно предположить, что петербургские пригороды – это не только дворцы и фонтаны, это и кровавое кольцо расстрельных мест. Левашово, полигон Токсово, урочище Кондратьевский лес – лишь точки в этом сплошном кольце братских могил, куда сбрасывали людей, убитых за "буржуазную принадлежность", за недоносительство, в честь революционных праздников и даже просто так – в качестве пролетарского ответа на убийство в Германии Розы Люксембург.

В урочище Кондратьевский лес удалось пока установить одну братскую могилу. Сотрудники общества "Мемориал" рассказали о том, как вопреки противостоянию ФСБ удалось собрать исторические справки и свидетельства, как добились разрешения на раскопки захоронений, какие страшные находки обнаружили они под землей. На этом месте – в глухом еловом лесу – могила неизвестных жертв красного террора. А недалеко, на высоком берегу реки Лубьи, предполагаемое место расстрела Гумилева. Сейчас на нем установлен камень. Не выбито на камне никаких слов и строк, но каждый, кто сюда приходит, знает – тут последний раз Николай Гумилев посмотрел вдаль, на излучину реки Лубьи, на кривую сосенку, заречные поля и небо.

Когда сотрудники общества "Мемориал" впервые пришли сюда, никакой тропы к заброшенному полигону не было – только в глухом лесу стояли крепкие красные стены бывшего склада боеприпасов. Позднее, во времена развитого социализма, пытались это место облагородить, создать питомник для кроликов, устроить теплицы, но кролики дохли, а овощи категорически отказывались расти на окровавленной земле. Так природа забрала обратно свое, и заросли кустарников скрывают землю, в которой и теперь можно найти множество стреляных гильз.

Но дорога к этому страшному памятнику истории получилась сама – никто ее специально не прокладывал. Просто пошли люди по следам прошлого, за ними потянулись другие, на братскую могилу, к месту расстрела Гумилева, в лес, где, может быть, покоится прах отца или бабушки. И получилась широкая, как дорога, тропа. Ее легко можно заметить, с правой стороны блокадной дороги жизни, в лесу, где люди принимали смерть не ради жизни без фашизма, а по прихоти советской власти, способом существования которой были диктатура и террор.

Много таких дорог смерти уходит в сторону от Дороги жизни. Разве правильно, что они зарастают бурьяном и травой? Возвращаясь из урочища Кондратьевский лес, сотрудники общества "Мемориал" о том и говорили – как продолжить раскопки, как преодолеть сопротивление ФСБ, как раскрыть архивы и донести до поколений грядущих всю правду нашей истории. Всю – и славу, и позор.


Ольга ДМИТРИЕВА



 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru